Опального режиссёра назначили директором и он стал доктором искусствоведения без защиты диссертации…
Жизнь его – кинематограф, черно-белое кино
Он прожил всего 50 лет и уже при жизни стал мировым классиком. Его 13 новаторских картин обогнали время, они до сих пор удивляют, им подражают, их пародируют. Главный его шедевр «Броненосец «Потёмкин» многие считают лучшим фильмом всех времён и народов, без малого век он входит во все международные рейтинги и занимает первые страницы в истории мирового кинематографа. По двум другим его картинам – «Октябрю» и «Александру Невскому» изучают историю. Смыслом всей жизни Сергея Эйзенштейна стало кино. Таких взлётов и падений, как в его биографии отечественный кинематограф ещё не знал – две Сталинские премии и две опалы. Однажды, как он сам говорил, он нашёл способ не сводить счёты с жизнью разными известными и описанными в мировой литературе способами, а просто измотать себя работой, это ему и в самом деле удалось.
Детство
Сергей родился 22 января 1898 года в Риге. Отец, крупный архитектор, урождённый Моисей Иосифович Айзенштейн позже стал Михаилом Осиповичем Эйзенштейном, и эти фамилию и отчество дал сыну. Мать, Юлия Ивановна, в девичестве Конецкая была наследницей богатого купеческого рода из Санкт-Петербурга. Жили они в роскошной квартире с прислугой. Гувернантка учила Серёжу иностранным языкам, а родители бесконечно баловали. Отец был трудоголиком, а мать, наоборот, любила театры, рестораны и другие развлечения, они редко вместе выходили в свет и ссорились на этой почве. Однажды муж обвинил жену в измене и по суду получил опеку над 10-летним сыном, который идеалом считал строгого и деспотичного отца, но эмоционально ближе ему была мать – творческая и лёгкая. Спасался мальчик рисованием, которому посвящал всё свободное время. Через 10 лет он нарисует эскизы декораций к своим фильмам.
Именно революция сделала его художником
Когда началась Мировая война, в Риге стало опасно, 16-летний Сергей эвакуировался к матери в столицу и поступил в институт гражданских инженеров. Отец считал, что сын должен быть только архитектором, Сергей не посмел ослушаться, но в феврале 1917-го грянула революция. Потом он говорил, что именно революция сделала его художником. Но сперва Временное правительство призвало его в добровольную милицию, а в марте 1918-го уже большевики, предварительно отняв у матери состояние и дом, мобилизовали в РККА. Отца потрясло, что Сергей с восторгом принял перемены в стране и наотрез отказался уехать с ним в Германию. Михаил Осипович отбыл в Берлин один, и умер там в 1920-м, прожив всего 53 года.
Многих детей интеллигенции, в том числе, Эйзенштейна, спас военный инженер Сергей Пейч, отправив их строить укрепления на Вологодчине, где англичане готовили прорыв к Петрограду. В свободное от службы время Сергей оформлял гарнизонный клуб. Его заметили и перевели из инженерной части в отдел агитации и пропаганды. После демобилизации Эйзенштейн доучиваться в Петроград не поехал, а отправился в новую столицу Москву и поступил в режиссёрскую мастерскую Всеволода Мейерхольда, который теперь стал для Сергея кумиром. В его мастерской он стал не только художником-декоратором, которого в Москве узнали после оригинального оформления спектакля «Мексиканец» по рассказу Джека Лондона, но и молодым театральным режиссёром. В совместной работе «Кот в сапогах» он показал учителю силу своего таланта. Мейерхольд ревности скрыть не смог, и Эйзенштейн понял, что надо уходить. К тому же его пригласили возглавить передвижную театральную студию объединения Пролеткульт, и вскоре Москва рукоплескала первому самостоятельному спектаклю Эйзенштейна «На всякого мудреца довольно простоты», который скорее напоминал цирковое действо со сложными трюками, чем собственно театр. Эйзенштейн встроил туда ещё и своё первое кинопроизведение «Дневник Глумова», но таким синтезом разных видов искусства в то время можно было удивить лишь тех, кто отродясь не видел ни театра, ни кино, ни цирка. Сняв «Дневник», Эйзенштейн понял, что кино даёт больше возможности для самовыражения. В этом фильме играл будущий выдающийся советский режиссёр Григорий Александров.
«Стачка»
Эйзенштейн стал уговаривать руководство Госкино позволить ему снять картину, сценарий которой они пишут вместе с руководителем Пролеткульта Валерианом Плетнёвым. Из восьми серий, охватывавших всю историю революции, утвердили лишь одну – «Стачку». Для массовых сцен Эйзенштейн просил тысячу статистов, а ему давали вдвое меньше. Расстрел мирной демонстрации он перемешал с забоем быка, и всё это в совершенно новой монтажной технике, которая потом вошла в учебники. Готовая лента настолько впечатлила руководителей советского кино, про которое тогда ещё не говорили, что оно важнейшее из искусств, что ему даже не пришлось отчитываться за перерасход дефицитной плёнки. В «Стачке» снова играли Александров, друг детства Сергея будущий многократный исполнитель роли Ленина и трёхкратный Сталинский лауреат Максим Штраух был по другую сторону баррикад – он играл филёра охранки, а пламенный трибун революции и организатор Красной Армии Лев Троцкий – рабочего агитатора. И такие были времена.
«Правда» написала хвалебную статью, приписав авторство одному Эйзенштейну. Это не понравилось Плетнёву, и Эйзенштейн ушёл из Пролеткульта в никуда, не будучи уверенным, что Госкино снова его позовёт. «Стачка» оказалась очень дорогой, а доходов кинопрокату принесла мало: народ жил бедно, и задирать цены на билеты было нельзя, да и трудно было понять малограмотным пролетариям новую стилистику фильма.
«Броненосец «Потёмкин»
Но опасался Эйзенштейн напрасно: уже в апреле 1925-го Госкино предложило ему годовой договор с хорошим окладом на съёмки фильма к 20-летию революции 1905 года, дав на выбор несколько эпизодов. Сложность заключалась в том, что работу нужно было закончить к юбилейному заседанию 21 декабря, то есть, за 8 месяцев. Погода в Ленинграде была ужасная, снимать было невозможно, и группа перебралась в Одессу, где всегда солнце. Так картина, которая должна была называться «1905-й год», стала «Броненосцем «Потёмкиным». Правда, сам броненосец находился в плачевном состоянии и ожидал утилизации, и его сыграл корабль «12 апостолов», который служил на флоте арсеналом. Расстрел мирной демонстрации на лестнице, ведущей в порт, отсняли за 2 недели. Собственно, после фильма лестница и стала Потёмкинской. Все трюки исполняли студенты театральной студии Эйзенштейна. Сам режиссёр дублировал падающего с корабельной лестницы священника.
На 24 декабря 1925-го в Большом театре была назначена помпезная премьера «Броненосца «Потёмкина». Доделывалась картина в страшной спешке. Первые части в Большой привёз Эйзенштейн, а последнюю, уже во время показа из монтажной на Житной улице в Москве на мотоцикле должен был доставить Александров. У Исторического музея мотоцикл заглох, остаток пути Григорий бежал, что есть мочи, и едва успел.
По сюжету фильма восставшие матросы подняли над броненосцем красный флаг, но в чёрно-белом кино он выглядел бы чёрным. Эйзенштейн снял белый флаг, а потом на копии, предназначенной для премьеры в Большом, вручную каждый кадр покрасил в красный цвет. Трюк партийную элиту ошеломил, может быть, даже больше, чем сам фильм. Этот день кое-кто считает днём рождения цветного кино, по крайней мере, в СССР.
Это был грандиозный успех 27-летнего Эйзенштейна. Якобы, Владимир Маяковский, присутствовавший на премьере, потребовал немедленно выпустить «Потёмкина» в широкий прокат. Он и впрямь вышел меньше, чем через месяц, а потом Эйзенштейн повёз его в Германию, где его приняли с восторгом.
«Октябрь»
Через два года Эйзенштейн вернулся в Большой театр с новой картиной «Октябрь», снятой по заказу к очередному юбилею. Он применил «интеллектуальный» монтаж – показал революцию символами. Специально для фильма изготовили и установили на историческом месте копию памятника Александру III, который снесли ещё в 1918-м возле пока ещё уцелевшего храма Христа Спасителя. Чтобы успеть в срок, Эйзенштейн сутками без сна монтировал «Октябрь», из-за чего временно ослеп. Его лечили постельным режимом в тёмной комнате, и зрение вскоре вернулось. Однако закончить «Октябрь» к 7 ноября 1927 года он всё равно не успел. Есть легенда, что в день премьеры в монтажную пришёл сам Сталин, и приказал вырезать все эпизоды с участием Троцкого. Сделать это за пару часов было невозможно, и вечером зрители увидели лишь фрагменты фильма, но ставший каноническим штурм Зимнего дворца потряс всех, несмотря на то, что были ещё в добром здравии те, кто в самом деле брал Зимний, и они помнили, что всё было совсем не так ярко и патетично. Однако Эйзенштейна исторические детали совсем не волновали: он создавал свой образ революции. Покажи, как было на самом деле, и будет скучно. С тех пор штурм Зимнего в интерпретации Эйзенштейна навсегда вошёл в советскую киноисториографию.
«Старое и новое Или Генеральная линия»
Новый фильм Эйзенштейна назывался «Старое и новое Или Генеральная линия», и должен был стать мировым киношедевром, показывающим преображение советской деревни в соответствии с новым курсом партии. Эйзенштейн решил рассказать трогательную историю бедной батрачки Марфы Лапкиной, которая на закате НЭПа открыла молочный кооператив и стала первой женщиной трактористкой. Премьеру фильма запланировали на 8 марта 1929-го, но незадолго до этого приняли 5-летний план, провозгласивший сплошную коллективизацию, а фильм Эйзенштейна про кооператив этому плану не соответствовал, Марфа из героя стала изгоем, а Эйзенштейн был вынужден картину несколько раз переделывать. Премьера новой, нещадно порезанной самим Эйзенштейном версии «Старого и нового» состоялась 7 ноября 1929-го и прошла довольно тихо.
Контракт в Голливуде
Сам Эйзенштейн на премьере не присутствовал, поскольку в это время был в Европе, надеясь картину озвучить. 2 тыс. зрителей, которые пришли посмотреть фильм в Париже, разогнала полиция, озвучить картину не дали. Когда до окончания визы оставалось пара недель, Эйзенштейна нашёл менеджер кинокомпании Paramount Pictures Corporation, и предложил контракт в Голливуде. Эйзенштейн, мечтавший там работать, получил в полпредстве разрешение, поехал в Штаты и написал два сценария – «Золото Зуттера» о швейцарском толстосуме, которого разорила «золотая лихорадка», но фильм обошёлся бы втрое дороже обычного, и его отвергли. Второй сценарий – «Американская трагедия» был не ко времени: в Калифорнии шла антикоммунистическая компания, и Paramount не захотела навредить своей репутации. Договор расторгли, Эйзенштейн впал в глубокую депрессию: он не смог ничего снять в самом центре мирового кино. Он собирался вернуться в СССР, несолоно хлебавши, но внезапно просоветски настроенный писатель Эптон Синклер предложил ему снять документальный фильм о Мексике. Но пока они с Александровым и Тиссэ снимали в Мексике то, что до них никто не делал, обстановка в СССР изменилась. Им разрешили пробыть в Мексике 3 месяца, а они задержались почти на полтора года. В Союзе задержку расценили, как попытку остаться за границей, Эйзенштейну и его сотрудникам направили официальные уведомления, что их будут считать перебежчиками, если они немедленно не вернутся.
Эйзенштейн надеялся смонтировать картину в Москве, но продюсер вывезти пленку не позволил, и едва советский режиссёр сел на корабль, отплывающий в Европу, нанял для монтажа другого специалиста – это было дешевле, чем ввозить готовый фильм из-за границы, и материал, отснятый Эйзенштейном, попал в СССР только через 30 лет уже после смерти Сергея Михайловича, был доработан Александровым, и вышел под названием «Да здравствует Мексика!».
Брак
Вернувшись в Москву, Эйзенштейн женился на своей давней знакомой журналистке Перл Моисеевне Фогельман, которая писала под псевдонимом Пера Аташева. Брак был весьма своеобразный: супруги жили отдельно, детей у них не было, а мать Сергея узнала о свадьбе через несколько лет. Через 10 лет жизни в коммуналке у Эйзенштейна появилась собственная отдельная квартира, которую он называл лабораторией или мастерской, и где была авангардистская обстановка.
«Бежин луг»
Первым фильмом Эйзенштейна после зарубежного турне и нескольких лет простоя стал «Бежин луг» по сценарию бывшего чекиста Александра Ржешевского. Когда оставалось снять лишь ключевую сцену разгрома церкви, Эйзенштейн заразился чёрной оспой, возможно, когда лично подбирал реквизит в старом храме. Через три месяца, едва встав на ноги, он вернулся к работе, но его рвение киношное и партийное начальство не оценило: на первом же просмотре фильм «зарубили». В истории Степка́, чьим прототипом был первый пионер-герой Павлик Морозов, Эйзенштейна больше волновали отношения отца и сына и ответы на вопрос о смысле жизни, а чиновники требовали показать классовую борьбу в деревне, вредительство кулаков и героизм пионеров. Картину практически отсняли заново, но это не помогло, и её всё равно уничтожили. Эйзенштейн был в полном отчаянии, заперся в квартире, отказывался есть, а потом написал саморазоблачительную покаянную статью «Ошибки «Бежина луга».
«Александр Невский»
Эйзенштейн и в самом деле задумывался о то, чтобы уйти из жизни. Спасли его друзья и новая работа: ему поручили снять патриотический фильм «Александр Невский», который стал для него первым звуковым фильмом. Именно благодаря гениально снятой сцене Ледового побоища даже в официальных учебниках стали писать, что тевтонские рыцари проваливались под лёд Чудского озера, и никому в голову не приходило, что тогда и русские войны утонули бы вместе с ними. Так второй раз после «Октября» Эйзенштейн переписал историю. В 1942 году учредили полководческий орден Александра Невского, на котором был не настоящий князь Александр Ярославич, чьих прижизненных изображений не сохранилось, а актёр Николай Черкасов, сыгравший в картине главную роль.
«Александр Невский» вновь вознёс Эйзенштейна на советский киноолимп, принёс орден Ленина, Сталинскую премию I степени и по истине всенародное признание. Ещё недавно опального режиссёра назначили директором Мосфильма, позволили купить автомобиль, он стал доктором искусствоведения без защиты диссертации.
«Иван Грозный»
Перед самой войной Эйзенштейну поступил новый госзаказ – снять картину про царя Ивана IV по прозвищу Грозный. Он получил доступ к архивам, ему позволили снимать в любом кремлёвском дворце.
Когда началась война, Эйзенштейн заканчивал сценарий 1-й из трёх утверждённых серий. 14 октября 1941-го он эвакуировался в Алма-Ату, и стал ждать разрешение начать съёмки, но получил его только в апреле 1943-го. Работать было не просто: электричество давали всего на 4 часа, да и то ночью, киноплёнка была низкого качества, и часто отснятый материал не по разу переснимали заново. Эйзенштейн и его сотрудники болели и недоедали. В конце 1943-го отснятый материал 1-й серии отправили в Москву, через полгода туда вернулся Эйзенштейн, начал монтаж и озвучание. Параллельно он работал над 2-й серией.
Первую серию «Ивана Грозного» в Кремле приняли с восторгом – Сталин сказал, что царь показан прогрессивной силой своего времени, и наградил Эйзенштейна второй премией имени себя I степени. В советский и моровой прокат картина поступила незадолго до Победы. Но 2-ю серию запретили, а третью снимать вообще не позволили. Эйзенштейна вызвали в Кремль, отчитали, за то, что он не знает историю и изображает грозного царя нерешительным Гамлетом. После этого у 48-летнего Эйзенштейна случился инфаркт.
В феврале 1946-го в Кремле проходил приём в честь лауреатов Сталинской премии, куда пригласили и Эйзенштейна, получившего премию за 1-ю серию. Он чувствовал недомогание, и прямо на приёме у него случился второй инфаркт. В «Кремлёвке» он начал писать мемуары, и ещё при жизни вышла его книга «Как я стал режиссёром».
Меньше, чем через месяц после своего 50-летия 11 февраля 1948 года Сергей Эйзенштейн умер.
автор: Николай Кузнецов
