Майские звезды

«Едва не погиб в первом же бою» — Когда в последний раз поднимались в небо на боевом самолете, Сергей Макарович? — Давно. В 1977 году. Сорок лет назад....

«Едва не погиб в первом же бою»

— Когда в последний раз поднимались в небо на боевом самолете, Сергей Макарович?

— Давно. В 1977 году. Сорок лет назад. Мне присвоили звание генерал-майора, назначили заместителем командующего 23-й воздушной армии, и я начал работать. Правда, за штурвал уже не пускали. Все-таки и возраст, и должность… А до того я был старшим лётчиком-инструктором службы безопасности ВВС СССР и в кресло пилота садился регулярно. Управлял семейством МиГ-ов: 21-м, 17-м, 15-м…

— А первый полет помните?

— Конечно! Родился я в селе Калиновка на Украине, в школе учился в деревне Выбор Ленинградской области, в 1940 году окончил ее с золотой медалью и поехал в Москву. Хотел поступать в авиационный институт, но меня опередили, все места для отличников уже были заняты, и я подал документы в институт инженеров железнодорожного транспорта. Правда, долго там не проучился. Осенью 40-го года объявили набор в аэроклубы, которые из-за угрозы надвигавшейся войны перешли на круглогодичное обучение. Я обратился в институтский комитет комсомола и, получив направление и положительную характеристику, отнес заявление в Дзержинский аэроклуб. Он базировался на маленьком, окруженном лесами подмосковном аэродроме Крюково. Летали мы на учебном У-2. Это был простой и неприхотливый в эксплуатации самолет, он прощал даже грубые ошибки. Крейсерская скорость не превышала 100-120 километров, сейчас на дорогах в два раза быстрее гоняют.

Школу в деревне Выбор Сережа Крамаренко окончит с золотой медалью. Фото: из личного архива

Отучился я и в конце марта 1941-го попал в Борисоглебскую военную школу пилотов. Присягу принимал 1 мая, в праздник. А через неполных два месяца началась война…

Наше обучение на По-2 быстро закончилось, мы переключились на истребитель И-16. Уже готовились к отправке на фронт, когда пришла команда осваивать новейший ЛаГГ-3. В воздух поднимались редко, в основном, штудировали теорию. Когда попали в боевую часть, я соврал командиру, что выполнил не два, как в действительности, а двадцать самостоятельных полетов. И имею два часа налета, а не двадцать минут. Если бы сказал правду, загремел бы обратно в учебный полк…

В первом же бою едва не погиб. Прозевал начало атаки и отстал от ведущего. На меня навалились два Focke-Wulf-190. Пришлось крутить «бочки», пикировать, снижаться почти до земли, чтобы не быть сбитым. Я ведь оказался без прикрытия. В итоге не только ушел из-под огня, но и завалил один «фоккер». Правда, мне его не засчитали, не поверили, а доказательств я привести не мог. Еще и отругали за отрыв от ведущего.

— Счастье, что живы остались.

— Это так, не поспоришь. В дальнейшем я налетал три тысячи часов, сделав около ста боевых вылетов в Великую Отечественную и полторы сотни в Корее. С моим участием было сбито шестнадцать немецких самолетов, из них лично мне засчитали три. Плюс тринадцать подтвержденных американцев. Еще восемь подбил, в том числе, два тяжелых бомбардировщика Boeing B-29 Superfortress, но момент падения не видел, поэтому их тоже не включили в общий счет.

— А с кем легче было воевать — с немцами или с американцами?

— Перед Кореей мы получили самолеты МиГ-15, они были вооружены одной 37 миллиметровой пушкой и двумя 23миллиметровыми, могли вести прицельную стрельбу на дистанции 800 метров. На американских истребителях F-86 Sabre стояли шесть 12,7-миллиметровых пулеметов, поражавших цели на расстоянии 400 метров. В этом мы имели преимущество, зато Sabre превосходил МиГ в маневренности, дальности полета, наборе скорости на пикировании. Поэтому нельзя говорить, с кем было легче или труднее. Война есть война. Это не загородная прогулка.

Меня ведь тоже три раза сбивали. Дважды на Великой Отечественной и потом в Корее.

В феврале 43-го под Калугой мы атаковали группу Focke-Wulf-190, но ответным огнем немцы повредили мой Ла-5, двигатель заглох. Я сумел дотянуть до линии фронта, стал снижаться над густым лесом. По правилам, надо было прыгать, но я заметил впереди большую поляну и спланировал туда. Самолет прополз по снегу метров двести и остановился. Вскоре подоспели наши солдаты, помогли добраться до Сухиничей, откуда я вернулся в полк и продолжил участвовать в полетах. Самолет потом вывезли, отправили на ремонт.

«Так ты москаль? Сейчас прикончу!»

— И во второй раз тоже удалось возвратиться к своим?

— Нет, 19 марта 1944 года все было гораздо хуже. Мы на трех машинах выполняли задание за линией фронта, в районе Проскурова встретили девять бомбардировщиков Junkers-88 в сопровождении шестерки истребителей Messerschmitt-110 и решили атаковать. Я прикрывал самолет Павла Маслякова, вдруг — резкий удар, сильная боль, кабину вмиг заволокло дымом и пламенем. Снаряд попал в сиденье под ногами, перебил трубку подачи топлива. Машинально я дернул рычаг аварийного сброса фонаря, пламя охватило руки и лицо. Попытался вылезти, не смог. Отстегнул привязные ремни, резко отдал ручку вперед, самолет ушел вниз, и я выпал наружу. От рывка при открытии парашюта потерял сознание. Пришел в себя у земли, хотел сгруппироваться, но не успел. От сильного удара опять отключился.

Очнулся, почувствовав, что снимают ремень с пистолетом. Открыл глаза, увидел людей в незнакомой форме с черепом и костями в петлицах. Немцы! Плен! Попробовал встать, но рухнул от дикой боли: из перебитых осколками ног хлестала кровь. Мне разрезали сапоги, кое-как забинтовали раны, забросили в подъехавшую машину и под охраной повезли в ближайшее село.

Из штаба вышел офицер с переводчиком. Начал допрос: «Какая часть? Где находится аэродром? Сколько самолетов?» Я сказал, что не буду отвечать. Немец махнул рукой: отвезти на окраину и расстрелять. «Erschieen…» Это слово я знал. На счастье, автомобиль не завелся, водитель бросился колдовать с мотором. Из дома показалась группа офицеров. Старший спросил, ткнув пальцем в мою сторону: «Танкист?» Я-то весь обгоревший. Ему объясняют: летчик, приказано расстрелять. Командир покачал головой: нет, в госпиталь.

— Повезло…

— Запустить двигатель машины так и не получилось, меня перенесли в телегу, в которой лежал раненый немецкий капитан. Он посмотрел в мою сторону и промолчал. Управлял лошадями полицай из местных, из украинцев. Когда выехали за село, говорю ему: «Земляк, отпусти, будь человеком». Он даже подпрыгнул: «Так ты москаль? Сейчас прикончу, вражина! Прощайся с жизнью!» И потянулся к винтовке. Остановил самосуд немец, прикрикнув на полицая. Я опять потерял сознание. Сильно трясло на разбитой дороге.

Выгрузили меня в лагере для военнопленных на околице Проскурова. Сейчас это город Хмельницкий. Если, конечно, новые киевские власти опять его не переименовали…

Я сразу попал на хирургический стол. Самодельный, конечно. Оперировали подручными средствами наши, советские врачи. Тоже из числа заключенных. Вытащили осколки из ног, правда, не все, а какие смогли, мелкие до сих пор во мне сидят. Ожоги на лице и руках обработали специальной немецкой мазью. Было дико больно, скрипел зубами, пытаясь сдержаться и не закричать. Мне сказали: «Потерпи. Зато шрамов и рубцов не останется». Действительно, зажило почти без следов…

Меня оттащили в барак с двухъярусными нарами. Там лежали такие же раненые офицеры и солдаты. Моим соседом оказался штурман с пикирующего бомбардировщика Пе-2 с дыркой от пули в животе.

Через неделю началось наступление наших войск, к городу прорвались части 1-й гвардейской армии под командованием генерал-полковника Гречко. Немцы засуетились, готовясь к отступлению. Военнопленных, которые могли сами ходить, погнали на запад, а лазарет с ранеными решили уничтожить. Мы лежали и беспомощно смотрели, как зондеркоманда сжигает из огнемета бараки, подбираясь ближе и ближе… Погибли бы, без сомнения, но ударила артиллерия, снаряды начали рваться на территории лагеря, и немцы бежали, не закончив работу. Может, решили, что огонь сам перекинется на наш барак. Или спасла надпись на дверях: «Тиф! Не входить». Не в силах ждать конца, я провалился в сон, а утром, открыв глаза, понял, что жив. Надо мной склонился боец. Почему-то в матросской форме. Может, моряк Днепровской флотилии?

Помню, он смеялся: «Со вторым рождением! Долго жить будешь». Потом мы узнали, что военнопленных из нашего лагеря немцы расстреляли на берегу Южного Буга, не сумев переправить через реку.

«После таких ранений летать нельзя»

— Судьба!

— Через день меня отвезли в полевой госпиталь. Там уже на настоящем хирургическом столе разрезали бинты на ногах, а под ними — десятки, сотни вшей! Счастье, что гангрену не заработал. Но от брюшного тифа не уберегся. Две недели провалялся в бреду, снились сплошные кошмары, бесконечный воздушный бой, из которого не мог выбраться. Даже день рождения провел в бессознательном состоянии.

В начале мая стал подниматься с койки, осторожно ходить на костылях, потом осмелел и выполз на улицу. Оказалось, госпиталь располагался на краю аэродрома. Присмотревшись, разобрал издали знакомые силуэты «лавочкиных». Кое-как доковылял поближе и… не поверил глазам: у самолета стояли летчики моей эскадрильи — Саша Васько и Витька Александрук. Меня не узнали, ноль внимания.

Бросился к ним: «Ребята, это я, Крамаренко!» Смотрят с сомнением. Лицо-то еще не зажило, вместо офицерской формы — роба больничная, признать трудно. Наконец, Витька по прозвищу Шмага неуверенно говорит: «Гляди-ка, вправду — он! А мы решили, что ты, Серега, погиб, сгорел…»

После того мартовского боя Павел Масляков доложил, что видел, как мой самолет подожгли, и он упал. Парашюта никто не заметил… Домой ушла похоронка, а вещи разделили друзья.

Мне помогли добраться до штаба эскадрильи, где подробно рассказал историю пленения и спасения. А еще через сутки я улетел в Москву на специально присланном Douglas. Главнокомандующий ВВС маршал Новиков, узнав, что нашелся считавшийся погибшим летчик, приказал отправить меня на лечение в Центральный авиагоспиталь в Сокольниках.

— Когда вернулись в часть?

— Месяца через два. Медкомиссия собиралась отстранить от полетов из-за перебитых ног. Мол, после таких ранений летать нельзя. Я предусмотрительно оставил палочку за дверью и начал делать приседания, только что гопака перед комиссией не станцевал. Главврач рассмеялся и написал в заключении: «Годен без ограничений».

Но направление мне дали во Львов, в штаб 2-й воздушной армии, а я хотел возвратиться в свой 19-й истребительный полк, к тому времени перебазировавшийся в Белоруссию. Что делать? За ужином в офицерской столовой разговорился с группой летчиков. Оказалось, это экипаж бомбардировщика ДБ-3Ф, на следующий день вылетавший в Барановичи. Начал слезно упрашивать мужиков взять к себе на борт. Ребята попались отчаянные, посчитали, что дальше фронта не пошлют, и согласились засунуть меня в бомболюк. Другого места не было. Шутили, мол, сбрасывать не будем, но посоветовали на всякий случай привязаться ремнем к бомбодержателю. Летели часа три. Снаружи температура упала до минусовой, а я — в одной гимнастерке. К концу полета едва не превратился в сосульку, хотя непрерывно растирал руки, ноги, уши, пальцы… На высоте не хватало кислорода, боялся потерять сознание. Тем не менее, рискованный эксперимент закончился благополучно.

На поезде добрался до Бреста, а там уже отыскал аэродром, где располагался мой полк. Запросто мог и не найти, поскольку из 19-го он стал 176-м гвардейским. Больше я однополчан не терял.

— С вами же воевал и трижды Герой Советского Союза Иван Кожедуб?

— Тогда у нашего замкомполка было две медали «Золотая Звезда». В конце войны я несколько раз летал в паре с «Бородой» (это позывной Кожедуба), пока его постоянный ведомый Дмитрий Титаренко болел. Довелось повоевать и на Ла-7 с бортовым номером 27. Ивана Никитовича в апреле 45-го на две недели вызвали в Москву, и последние боевые вылеты на Берлин я совершал на его «лавочкине». Сейчас этот самолет стоит в музее Военно-воздушной академии в Монино.

Корейская война. Американская «летающая крепость» B-29 в прицеле фотопулемёта.

Жми «Нравится» и получай только лучшие посты в Facebook ↓
Загрузка...
Понравилось? Поделись с друзьями:
Загрузка...