Верочка. Андрей Богословский

—  Я вас не боюсь! — громко сказала она. И смех, вопли  разом оборвались.  Настала тишина.  И в этой тишине еще  резче,  необычайней  прозвучал  ее ватно-уверенный   голос: —...

—  Я вас не боюсь! — громко сказала она. И смех, вопли  разом оборвались.  Настала тишина.  И в этой тишине еще  резче,  необычайней  прозвучал  ее ватно-уверенный   голос: — Вы   все   злые ребята,  я это знаю.   Вы   все меня  всегда  хотите обидеть,  потому что   я   беззащитная. Но я не беззащитная. У меня есть   мой   рыцарь,   образ   моего   сердца — Алеша! Он   не  даст  меня  в  обиду!  Он  добрый  и  прекрасный  человек!  Когда мы  с  ним  вырастем, то  поженимся    и     родим   много-много   прелестных   детей, мальчиков и девочек. И он всегда будет оберегать меня,   и мы  всегда будем вместе!  Правда,  Алеша?

Наступила совсем гнетущая тишина. Лучше бы Верочка ударила меня при всех, обругала. А так она вколотила меня в землю по самую макушку. Окончательно и бесповоротно. Есть в определенном возрасте вещи, которые говорить нельзя. О них даже, пожалуй, и думать нельзя, а уж говорить, да еще публично…

Я стоял в этой тишине, и в голове моей бился звон, и дикая ненависть заливала мне краской щеки.

—  Ты! — задушенно  воскликнул   я,  еще   не  осознав  даже ужас своего позора. Я посмотрел  перед собой  и  увидел  искривленное едкой  улыбочкой лицо  Иры  Мещерской.  Тут меня  прорвало.  Я  повернулся  и  пошел  на    Верочку, округлив  от ненависти глаза.— Ты     дура     и     сволочь! — кричал     я     ей. — Ты  дура   и   сволочь!   У   тебя   волосы    на   ногах  растут!  У  тебя   все   ноги   в   волосах!   Дура!    Сволочь! Дура!

Что. это было? Скорее всего истерика, исступление, потому что, кроме бессвязных своих криков, я почти ничего не слышал. И ничего не видел. Но прекрасно представляю себе, словно чужим взглядом вижу со стороны свою бьющуюся в гневе фигурку. Вижу и ее фигуру, расплывчатую, скованную внезапным страхом, ужасом, с испуганными белыми глазами и толстыми короткими ручками, прижатыми к груди, как на пошлых иллюстрациях к пошлым сказочкам.

А кругом стояли ребята, объединенные тогда лишь одним: презрительным любопытством. Ах, почему прекраснейшая пора — детство — бывает так бездушна и зла!

Накричавшись до одурения, я выбежал из класса и долго бродил потом по улицам. Придя домой, я нагрубил бабушке и почти весь день пролежал на своем диванчике, глядя в потолок и жестоко переживая свой позор, свое положение. Своим идиотским заявлением Верочка надолго закрывала мне пути к нормальному общению с друзьями. Это уж был такой возраст! Теперь я становился изгоем, предметом насмешек и издевательств. Ах, дура! Дура! Я ворочался, я не мог ни спать, ни думать: все во мне было накалено до предела.

Утром я вошел в класс,  хмурый и угрюмый. На удивление, меня встретили не улыбочками и дразнилками, а как-то даже вежливо-отчужденно. Верочки Батистовой, естественно, не было. Они изволили переживать свою травму дома. После уроков Мария Васильевна попросила меня задержаться. Она села рядом со мной за парту и внимательно посмотрела на меня, сверкнув очками.

—  Верочке вчера стало  плохо,— медленно проговорила она.— Что у вас произошло? Почему ты кричал на нее?

Некоторое время я молчал и не хотел даже отвечать, но потом наконец выдавил из себя глухо:

—  Потому что она дура…

—  Это   не  ответ, — строго  сказала Мария  Васильевна.— Как   же   ты   мог   так накричать  на  больную девочку,   на  свою  подругу,  что  ее  забрали  в больницу? Приехала «Скорая», и ее забрали в больницу. Ты   знаешь,   что ее отвезли в больницу? — Она помолчала. — Как же так, Алеша,  как же так?

—  Она   сама, — буркнул    я,   но   по-прежнему    агрессивно. — Что я для нее? Она сама!..

—  Так   нельзя   с   человеком!  С больным  человеком! — воскликнула   учительница   и   даже   прихлопнула   рукой   по   доске парты. — Ты пойми, она ведь только    оттого,   что одиночество мучило ее, оттого, что не понимала,  не находила  путей… — Мария Васильевна   сама   оборвала   себя    и сказала в сторону: — Да   что ж это я тебе… Ты же ребенок.  Иди, Алеша, иди.

Я вышел. Через несколько дней нас отпустили на летние каникулы. И этим же летом мои родители переехали на новую квартиру.

Однажды — мне   уже   было   лет пятнадцати, я   и  жил  не там, и  учился  в  другой школе — шел  я с приятелем по улице, беззаботно   беседуя.   Мы возвращались с репетиции нашего школьного ансамбля и обсуждали полетевший звукосниматель    на  бас-гитаре.  Была  весна,  и  ручьи журчали  под  ногами,  и  весело  рычали  автомобили, все   облепленные    грязью.    Синее   небо   кружилось облаками   и   пьянило   голову.    И   вдруг   услыхал   я пронзительно-ломкий голос:

—  Алексей! Алеша!..

Я остановился и обернулся. Ко мне, спеша, подходила пожилая толстая женщина, нелепо перепрыгивая через лужи, стараясь не попасть в них ногой. Подойдя, она посмотрела на меня добрыми глазами и как-то заискивающе улыбаясь. Сначала я не узнал её и, только пропустив через память целую галерею лиц, вспомнил: это же мать Веры Батистовой! Как бишь ее?.. Агнесса Павловна…

—  Как ты?  Ну как? — спрашивала она торопливо. Да,   она   сильно  постарела.  Бесцветные  кудельки все еще лепились у нее на лбу, и даже шляпка, по-моему, была, но весь облик ее уже не казался энергичным, решительным, а вялым, сонным, старым. К тому же она была еще и ярко накрашена, впрочем, как всегда, безвкусно и даже вульгарно немного. Губы у нее дрожали.

—  Ну, как ты, Алеша?

—  Да  ничего, Агнесса Павловна, — смущенно сказал   я   и   обернулся.   Приятель стоял и ждал меня, нетерпеливо   пританцовывая. — Вроде   все   в порядке… А как Вера?

—  Верочка? — Даже    под   слоем  пудры  и   краски видно было, как она побледнела. Глаза ее остекленели,   а   по   щеке  поползла одинокая слеза, оставляя   за   собой   бороздку. — Что ж Верочка… Ве-ве… Верочка… — Она попыталась улыбнуться, но это была    не   улыбка,    а    черт-те   что. — Верочка   умерла… Как   забрали   ее   тогда   в   больницу,   она   прожила всего полгода  и…  умерла. Да.— На   секунду взгляд ее стал безумен.

Я молчал. Я не знал, что сказать.

—  Но    все   уже   в   прошлом,— молвила    Агнесса Павловна  и   снова  мучительно  улыбнулась.   Привычно,   как   фокусник,   выхватила   платочек   из   рукава и вытерла слезу.

—  А   вы   как? — вязко   выговаривая   слова,   спросил я.

—  Что   ж   я…   Я   ничего. Мы живем все там же, с    Дусей.   Недавно   тебя   вспоминали,   Алеша…   Ты был   такой    чудный  мальчик,  чистый,  вдумчивый…— Она провела рукой по моей голове.— Ты   потемнел. Раньше     ведь    ты    был    светленький-светленький… И вырос.

Я беспомощно оглянулся, отыскивая глазами приятеля. Она заметила мой взгляд.

—  Иди,    иди,— кивнула    она    с    улыбкой.— Беги, Алеша.    А   я   Дусе   сегодня   расскажу,   она   обрадуется…

Я повернулся и побрел прочь…

Прошло время, и забыл я про эту встречу. А теперь вспомнил. Вспомнил, и что-то засосало у меня внутри, какая-то появилась странная пустота… Прости меня, Верочка Батистова.

Жми «Нравится» и получай только лучшие посты в Facebook ↓
Понравилось? Поделись с друзьями:
Загрузка...
Adblock
detector