Василий Суриков: Страх бездны

Вот тут в его сознании встает призрак Сибири, призрак его детства. На какое-то время он полностью решает отказаться от какой-либо евангельской тематики – тем более, что за два...

Вот тут в его сознании встает призрак Сибири, призрак его детства. На какое-то время он полностью решает отказаться от какой-либо евангельской тематики – тем более, что за два года работы в храме можно представить, как она ему опостылела – и попытаться совместить приобретенные за годы учебы в Академии знания с состоянием той мощной энергии, которую вдохнула в его душу жестокая и веселая Сибирь. Теперь он понимает, что этот неистовый русский дух необходимо перевести в «рацио», а также соединить с нарождающейся экзистенцией интеллигентно-рассудочного Петербурга, где тоже все полны размышлений о подлинной России, о своих истоках. Но размышления сии головны, рассудочны, умозрительны, а Суриков-то эту подлинную Русь не понаслышке знает, и кому как не ему стать проводником ее глубинного постижения в мир? Да, миф о Руси еще не окаменел, не затвердел, он только начинает складываться, только блуждает, но тем не менее это уже Миф, это все равно штамп, а значит, и неправда. Свои духовные паломничества в сию святую Русь совершают в своих произведениях люди, абсолютно ничего о ней не знающие. Потому и исторической живописи в России нет – вместо нее какие-то театрально-олеографические зализанные картинки, на которых изображены весьма симпатичные ребята в красивых кафтанах, склонные к закатыванию глаз и аффектации жестов. Вот и вся история.

Но ведь Суриков был лучшим учеником, — значит, от него чего-то ждут. Да, можно продолжить работу в уже обретенном мрачновато-религиозном направлении и уйти в авторское живописание библейских сюжетов. Но не лучше ли перенести найденное им какое-то Новое Состояние на родную почву? Тем более, на почву историческую?

«Утро стрелецкой казни»

И возникает картина «Утро стрелецкой казни». Лучшая картина Сурикова. Полотно, настраивающее на Постижение Истории. На постижение неоднозначное. И это безусловное открытие, ибо в произведениях других художников, пытающихся создать нечто историческое, всегда было ясно, кто тут друг, кто враг, кто хороший, кто плохой – из них лез примитив, но примитив не осознанный, не нарочито наивный, а просто грубо-прямолинейный. Иначе – у Сурикова. Глядя на его картину, мы как будто переносимся в то холодное зябкое утро, и нашему взору открывается подлинная драма, в которой нет правых и виноватых, а есть трагическая неразрешимость происходящего. Мы сочувствуем казнимым стрельцам, но интуитивно чувствуем и правоту восседающего в глубине картины Петра, ибо историческая правота – за ним, и он не монстр здесь, не тиран, он – победитель. Но подлинная победа в русской истории всегда сопряжена с кровью и жертвами, здесь все прогрессы в той или иной степени реакционны, ибо в них непременно рушится человек, и побежденные никогда не согласятся со своим проигрышем, а значит, будут раздавлены, уничтожены. Это такая страна – здесь все доходит до предела, балансирует на грани бездны.

Василий Суриков: Страх бездны

Суриков почти в эту бездну заглянул, но сознательно остановился на ее краю, и далее не пошел. Поначалу изобразил вдали одного повешенного (по совету Репина – своего друга), но вскоре замазал – не нужен он здесь. На краю еще страшнее, ибо возникает состояние тревоги, а оно побуждает к размышлению. Это состояние размытее, неопределеннее, загадочнее. Оно не дает четких ответов на происходящее и потому продолжает вечно бередить душу. Ответ – не в сюжете полотна, а в его состоянии, и этот ответ – индивидуальный посыл самого автора. Через образ состояния на холсте он говорит с нами и как будто задает нам вопросы, ведет с нами диалог, он – Творец этого диалога. В этом сумрачном предутреннем холоде, разливающемся с полотна – и утро Новой Эпохи, и холод ее ужаса, ее жестокости – весь ее будущий сложный драматизм. И вечно обращенный к нам вопрос: прогрессивно ли это Деяние, это Правление, если оно настояно на крови? И можно ли было бы обойтись без этой крови? Важен еще и тот момент, что перед нами первое в русской истории полотно, призывающее милость к падшим, молящее о нашем сочувствии к неправым.

Три года Суриков работает над картиной, влезает в огромные долги, но твердо идет по избранному пути, ибо знает, что делает. И он не прогадал – это был не просто успех, это был триумф, и в итоге «Утро стрелецкой казни» художник продает за весьма немалую сумму.

Такого живописца ждали. Он появился на редкость в свое время – время вхождения в мир реалистического постижения действительности и время серьезных размышлений об историческом прошлом страны. Уже окончательно сформирован интеллигентский класс, интеллигентное сознание, и оно, обращаясь вспять, впервые серьезно пытается постичь национальную ментальность. А постичь ее возможно только в том случае, если сформирована соответствующая интеллектуальная база. И если в литературе подобные процессы происходили раньше, и первопроходцам (например, Пушкину с «Борисом Годуновым») приходилось не слишком легко, общество еще не было готово к подобному осмыслению своего прошлого, то живопись и вовсе отставала, пребывала в арьергарде, но вот теперь, во второй половине века, наконец пришла и ее пора. И имя этой «поры» было названо – Суриков.

Стоит обратить внимание и на тот факт, что живопись в эти годы обгоняет всех остальных муз, выходит на передний край общественного сознания, потому что для социума с его определившимся интеллигентным мышлением это еще и своего рода «кино» — окно в мир. На выставки ходят, чтобы получить те эмоции, которые мы сегодня получаем от кинематографа – от полотен ждут мысли, ждут катарсиса. Но не только – посетителям еще и просто интересно «постигать» картины, разбирать их вполне досужим образом: а кто тут прав? а кто тебе больше нравится? а у этого какой характер? а у этого? а этот что хочет? а у этого какая позиция? Настоящее кино – визуальные сюжеты разворачиваются перед нашими глазами, и чем они объемнее, чем зрелищнее, чем «блокбастернее» — тем лучше. Тем ярче успех.

И все это соединилось в творчестве Сурикова. Он становится кинорежиссером XIX века – кинорежиссером историческим. Он угадывает эту свою миссию, и угадывает на редкость счастливо.

«Меншиков в Березове»

После триумфа «Стрельцов» (кстати, именно таковым было авторское название картины. Заголовок «Утро стрелецкой казни» кто-то придумает позднее, эта придумка склонному к диалогу с миром Сурикову чрезвычайно понравится, и он закрепит за своим полотном это название) он сразу же приступает к «Боярыне Морозовой». Шесть лет он будет ее писать, но попутно создаст небольшую, но не менее важную работу – «Меншиков в Березове». И опять сюжетом станет драма, даже трагедия. Но! – не просто трагедия, а трагедия экзистенциальная, и тут опять Суриков совершит небольшое открытие. Куда заманчивее было бы написать арест Меншикова. Или отъезд его под конвоем в Сибирь. Другой бы так и написал – ведь эффектно! Но Суриков опять выбирает непростой, неоднозначный путь. И если «Стрельцы» — предвестие грядущей трагедии, то «Меншиков» — ее послесловие. И в этом послесловии снова – ощущение абсолютной неразрешимости происшедшего. В этом послесловии снова – приглашение к размышлению и приглашение к состраданию над исторически неправым персонажем, из творца бытия превратившемся в его жертву. Более того – возникает (и опять-таки впервые) тема фатума, тема необратимости случившегося, тема какого-то божественного Рока, зависшего над миром – Рока, несущего героям смерть. Смерть побеждает все, ибо сколь бы ни кляли судьбу ли, царя ли стрельцы на суриковском холсте, исправить ничего они уже не могут, и задумываться им теперь нужно не о жизни, а о себе самих, какими их встретит Бог. И сколь бы ни размышлял над горькой своей судьбой старый Меншиков, исправить тоже ничего невозможно – его жизнь превратилась в смерть. Вот она, рядом с ним, в лице его умирающей дочки, накрытой черной шубой – в лице ее этот Рок, эта неизбежность. Но рядом и другая дочка, она читает книгу, и страдания отца с сестрой ей совершенно неинтересны, она полностью погружена в чтение. И в ней, в ее состоянии – надежда? А тут двойственно. И образ света, образ надежды через нее возникает в картине, но еще и неотступно точит мысль, что все эти люди, представленные на холсте, удивительно разобщены, и каждый погружен во что-то свое. Между ними нет никакого конфликта, их разобщение – экзистенциально. И это тоже открытие. Это уже «заброс» художника в будущее – в ХХ век, своего рода метафизическое прозрение.

Василий Суриков: Страх бездны

Наверно, именно в силу своей экзистенциальности картина вызывает немалые споры – что-то в ней всех не совсем устраивает. Впрочем, Суриков уже звезда, и споры о картине носят максимально позитивный характер. Тем более, тут и сам художник с его легким, открытым миру характером – он отвечает на вопросы, ведет, как всегда, диалог, он весел и ироничен. После долгих размышлений, что же тут такое не вышло, критики полотна сходятся на том, что в Меншикове не соблюдены пропорции – если он встанет, то пробьет потолок дома. Нет, неправда, — доказывает Суриков, он думал об этом (да, честно сказать, ничего он не делает с ходу, с лету, у него все всегда продумано), во-первых, в подобных сибирских избах, как правило, высокие потолки, а во-вторых, это обман зрения – не пробьет Меншиков никакого потолка, не туда бьете, господа!

Ну и ладно. Споры закончены, картина признана, а от Сурикова ждут «Боярыни Морозовой» — «режиссер приступил к съемкам нового фильма». Ждут долго, как мы сегодня ждем «кина» от Германа или от Звягинцева.

«Боярыня Морозова»

Дождались. «Боярыня Морозова» прикатила на своих санях в Третьяковку. Суперуспех. Супертриумф. Супервосторг. Безоговорочный. Стасов испытал такой катарсис, что плачет, заливается слезами. Все поздравляют художника. Да он и сам рад.

И зря. Веселый, умный и позитивный Суриков не заметил, что сделал шаг назад. Во-первых, исчезает состояние – картина зализана. Во-вторых, в ней уже проглядывает некая театральная постановочность и нарочитость – впрочем, это следствие той же излишней зализанности, в которой есть что-то вымученное. В-третьих, не совсем удачна сама композиция — здесь даже нет ощущения движения саней – при первом взгляде кажется, что они стоят на месте – как ни странно, Суриков забыл дать образ выбрасываемой из-под полозьев снежной пороши, который бы тут поставил все на место, а вместо этого сделал огромный и весьма нелепый акцент на бегущем мальчике, совершенно непонятно зачем оттягивающего все внимание зрителя на себя. И когда кто-то посреди похвал робко заметит, а к чему тут этот мальчик, Суриков ответит: Он нужен для состояния движения саней, я его уже в конце работы пририсовал.

Василий Суриков: Страх бездны

Ага! Значит, он все-таки чувствовал, что что-то здесь не сходится, но решение нашел крайне неудачное, ибо картину хочется озаглавить: «Мальчик, бегущий рядом с боярыней Морозовой». При этом я все же искренне не понимаю, почему художник не подумал о снежной пороше, которая могла бы вырываться из-под полозьев…

Да потому. Потому что все тут на потребу публике. Интеллигентной публике, думающей, но – публике. Исчез тот самый Автор, ведущий с холста Диалог. Появился эффектный исторический реставратор. В итоге исчезла и драма – даже несмотря на блистательно написанное жутковатое, фанатичное и при этом прекрасное лицо Морозовой. Появилась просто Картина. Картинная картина. Вот сани увозят Морозову на страдания, да, а вот толпа, в толпе у этого такая реакция, у этой такая, а этот что? А он то-то, а этот, наверно, вот то-то, а может, и что другое, интересно… а вот юродивый, он ее благословляет. Юродивый хороший.

Честно сказать, достаточно было бы одной Морозовой и юродивого. Да, может, еще трех-четырех человек, не более. И – природы. Как тут не хватает этой природы, как тут не хватает этой зимы, сколь неинтересен на картине свет! Да и цвет оставляет желать лучшего – цветовое решение тут просто отсутствует.

Жми «Нравится» и получай только лучшие посты в Facebook ↓
Понравилось? Поделись с друзьями:
Загрузка...
Adblock
detector