Приказано было не помнить

Этот гористый уголок Крыма, эта всегда голубая бухта – едва ли не самое трагическое место в истории Великой Отечественной войны, а может быть, и всей Второй мировой. Здесь...

Этот гористый уголок Крыма, эта всегда голубая бухта – едва ли не самое трагическое место в истории Великой Отечественной войны, а может быть, и всей Второй мировой. Здесь разыгрались события, подобные героической обороне Брестской крепости, но несколько с иной подоплекой…

Я приходил сюда еще тогда, когда и этот прибрежный холм, и эти торчащие из земли бетонные руины, поросли сухой полынью, верблюжьей колючкой, чертополохом и прочей травой забвения. Не было тут никаких дорожек, паслись козы, голубело море за обрывом крутого каменистого берега. Поражали воображение подбашенные котлованы батареи, круглые широченные шахты, уходившие в землю. Самих броневых башен давно уже не было – порезали на металл, а их трехэтажное подземелье было открыто всем ветрам, ясному свету южного солнца. Подвывал морской ветер в пустых амбразурах, и все было пронизано ощущением огромной трагической тайны. Казалось, никто никогда не узнает о том, что здесь творилось в далеком 42-м году, о тех, кто защищал этот берег, и как кипела та кровавая безнадежная битва…

Мне повезло. В Москве я отыскал одного из матросов, воевавших в 30-й бронебашенной батарее – Ивана Павловича Федина. Он-то и рассказал о том, как воевали артиллеристы под броней и железобетонным массивом. Были потом встречи и с другими ветеранами, севастопольскими краеведами, военными историками. Итогом многочисленным бесед и стали эти строки.

Но сначала немного истории.

Таких батарей — башенных двенадцатидюймовых — в Крыму было всего две: 30-я прикрывала вход в Севастопольскую бухту с севера — с холмов деревни Любимовки; 35-я — встречала жерлами своих стволов любой корабль, подходивший к Севастополю с юга на дальности в 40 километров.

Ее башни возвышались на Херсонесском мысу. Вместе — 30-я и 35-я — как раз и составляли «парадный вход Севастополя», артиллерийские врата морской крепости.

Батарея батарее рознь. Батареей «тридцатка» была разве что по числу стволов — четыре дальнобойных обуховских орудия смотрели в море из двух линкоровских башен. На самом деле обе батареи представляли собой мощные подземные форты. Под боевым перекрытием — четырехметровой железобетонной крышей — залегал в глубине холма «блок» с кубриками для артиллеристов, с отсеками для дизель-электростанции; механическая мастерская с необходимыми станками, кают-компания, медицинский блок с лазаретами и операционной, снарядные и зарядные погреба, автоматическая система пожаротушения, камбуз, хлебопекарня, хранилища топлива, провизии, пресной воды. Здесь впервые была осуществлена механизированная погрузка и выгрузка боеприпасов в погреба.

По боевой тревоге скоростные лифты поднимали орудийную прислугу из подземелья в броневые башни.

Особенностью 30-й батареи была потерна — почти километровый подземный ход, соединявший на глубине пятьдесят метров башни с командным пунктом. Такая же потерна была и на 35-й батарее. Шедевром советского фортификационного искусства называли эти батареи специалисты. Фабрикой артогня и подземными линкорами величали их сами батарейцы.

«Парадный вход» из двух береговых дальнобойных батарей был задуман еще с той поры, когда кайзеровский крейсер «Гебен» обстрелял город с моря. А может быть, и раньше… Русские военные инженеры Георгий Николаевич Колокольцев и Борис Корнилович Соколов подыскали наиболее удачные места для башенных батарей и даже приступили к их строительству, но Гражданская война прервала работы…

Осенью 1931 года два крупных флотских специалиста Исаков и Немитц, изучая возможности сухопутной обороны черноморского театра, пришли к выводу: сооружать батарею надо как можно быстрее. С Днепростроя привезли бетономешалки. Темпы тоже были «днепрогэсовские»: в час укладывали по сорок пять кубометров бетона!

Только в одно боевое перекрытие — крышу подземного форта — было уложено двадцать две тысячи кубов высокопрочного бетона, почти две тысячи тонн стальной арматуры. О той стройке не писали в газетах… О ней помнят теперь немногие.

Я разыскал бывшего старшего прораба Семена Кангуна.

— Работали как черти: днем и ночью, в три смены, — вспоминал полковник в отставке. — Всех строителей перевели на матросский паек. В феврале 32-го ударили невиданные в Крыму морозы — минус 22, да еще с ветром. Бетон начал замерзать, грели воду… Проверяли каждую вагонетку с жидким бетоном. Ведь строили не дом и не плотину, строили крепость. Трехметровое с половиной боевое перекрытие должно было выдерживать прямые попадания фугасных авиабомб. Чтобы смягчить удары, мы делали асфальтобетонные прокладки. От мощных взрывов могли откалываться глыбы, поэтому своды казематных потолков были забраны в швеллерные балки — одна к одной, как нервюры готического собора.

Цемент шел наш — новороссийский портланд. У него особенность: с годами прочность повышается. Щебень — диоритовый, камень привозили из-под Симферополя. Гальку брали на месте — с любимовского пляжа.

К 1 мая 1932 года военные строители закончили боевое перекрытие. Потом установили башни с линкоровскими двенадцатидюймовками. Когда одно из орудий произвело пробный выстрел, в окрестном совхозе лопнула цистерна с вином, повылетали стекла в мазанках…

То был голос «тридцатки», укрытой в недрах родной земли и сотворенной из нее до последнего камушка.

В истории 30-й и 35-й батарей, как в капле — нет, не воды, как в капле крови, отразилась вся героическая трагедия Севастополя.

«Подземная война», зародившаяся в минных галереях севастопольских бастионов, повторилась и приумножилась сообразно технической мощи XX века в казематах и потернах береговых батарей.

Всякий раз, когда я заводил с кем-либо речь о 30-й или 35-й батареях, разговор начинался с легенд. Будто бы на «тридцатую» под носом у немцев провели железную дорогу и доставили новые орудийные стволы взамен поврежденных. Будто бы паровоз сошел с рельсов, и матросы подняли его на руках. Будто бы теми же краснофлотскими руками — без подъемных кранов — меняли 50-тонные трубы стволов. Будто бы специально для того, чтобы уничтожить обе батареи, немцы пригнали из Германии сверхмощные мортиры («карлы»), калибр которых вдвое превышал калибр башенных орудий. Будто бы, когда кончились боевые снаряды, в ход пошли учебные — невзрывающиеся — болванки. Прямое попадание сбивало башню. Когда же кончились болванки, комендоры засыпали в стволы щебень и стреляли камнями, как картечью. Стало невозможно вылезать за камнями — палили одними зарядами, отбрасывая огненными «выдохами» наползающую пехоту. Сожгли последний полузаряд, но оставался еще сжатый воздух для продувки стволов. «Воздушные залпы» тоже разили: у вражеских солдат, попавших в «конус» такого выхлопа, лопались глаза и рвались легкие…

Воистину батарейцы вели бой до последнего вздоха.

Из легенд не вырастают факты. Но факты могут становиться легендами. Все эти «будто бы» превратились для меня в факты, едва я прикоснулся к документам, едва я встретил уцелевших очевидцев и участников…

Да! Это все было! Была железная дорога, проложенная на передовую, была и каменная картечь, были рукопашные бои в потерне, была невероятная смена 50-тонных орудийных стволов.

Обе батареи долгие годы была затаенной гордостью Севастополя.

Фельдмаршал Манштейн бросил на захват форта «Максим Горький» (так называли немцы бронебашенные батареи) около полка пехоты, два саперных батальона, штурмовую артиллерию, танки…

«Переброска тяжелых метательных установок типа «Карл» в район Севастополя, — помечал в своем дневнике начальник Генерального штаба сухопутных войск генерал-полковник Гальдер. — Майор Шнейдер доложил об использовании управляемых на расстоянии штурмовых и наполненных взрывчаткой машин под Севастополем».

Не довольствуясь 600-миллиметровыми «карлами», Манштейн требовал, чтобы под Севастополь пригнали самую мощную за всю военную историю пушку — 800-миллиметровую «Дору». «Чудо германской техники» обслуживало полторы тысячи человек под командованием генерала.

Фельдмаршал Манштейн надеялся, что семитонные сверхснаряды разворотят стены неукротимого форта — 30-й батареи. Впрочем, фельдмаршалом Манштейн стал чуть позже, 1 июля, положив в последнем штурме полтораста тысяч солдат и оставив на севастопольской земле свыше 250 сгоревших танков.

– В 10 часов утра сигнал «Боевая тревога» собрал всех по местам, – вспоминал бывший горизонтальный наводчик Иван Федин. – Но вместо привычных команд о снарядах и прицелах был отдан небывалый до сего времени приказ: «Отбой! Все вниз!».

Мы посыпались из башен, как горох из опрокинутой банки…

Мощный взрыв рванул на броневой крышке второй башни. Те, кто еще спускался оттуда, попадали без чувств: из ушей текла кровь, комендоров рвало, от сильной контузии они потеряли речь и слух. Пострадавших немедленно отправили в лазарет.

А мы гадали — что там так грохнуло: авиабомба? снаряд?

Но тут объявили по трансляции, что нас обстреливает сверхмощное орудие. Оно выпустило по нам двадцать два снаряда с интервалом в восемь минут. Каждый выстрел сопровождался глухим подземным толчком, а разрывы со страшным грохотом сотрясали весь железобетонный массив.

Кое-где появились трещины. Тут и неверующий Богу взмолится! Но больше материли немцев, чем молились. Я, чтобы не смотреть в потолок и не думать, выдержит перекрытие или нет, отправился в машинное отделение. Там под потолком были полки с художественной литературой. Нашел книгу Лермонтова «Вадим» и стал читать с превеликим интересом.

А по трансляции во время обстрела крутили веселую пластинку: «А лаптищи-то на ём/Черт по месяцу плел…».

Четырехметровое боевое перекрытие выдержало.

Стреляли мы много, износ стволов был такой, что последние снаряды улетали, хлобыстая по воздуху, будто подстреленные птицы. Но как выдернуть стволы и поставить другие? О кране не могло быть и речи. Он торчал бы, как каланча, и немцы тут же его сбили… Решили в первую очередь восстановить железнодорожный путь, чтобы к батарее смог подойти паровоз с платформой. А уж как ствол с нее сгружать — видно будет… Ночью на малом пару, чтобы не сыпались искры, подошел паровоз со стволами из линкоровских запасов. Пригнали и два гусеничных трактора ЧТЗ. Они-то и выдергивали из амбразур старые стволы, а потом по подкладкам из шпал подтягивали новые. От перегрузки у тракторов вылетали из выхлопных труб огненные факелы. Немцы тут же открывали огонь… К утру работы прекращались, трактора укрывались под порталом южного входа, а ночью мы опять брались за рычаги домкратов, ваги, кувалды… Тех, кто пытался «сачковать», обзывали «вторым фронтом»: «Что стоишь, тудыть твою, как Англия! Руками берись!».

Бывало, попадешь по делам в город, а мальчишки обступят: «Дяденька, починили тридцатую?» — «Что за черт, на лбу у меня не написано, кто я и откуда…» — «На лбу не написано, дяденька, а вот на противогазе — бирка!». Вот бестии глазастые… Весь город ждал, когда мы, наконец, жахнем. Мы молчали до поры. А потом врезали — по эшелонам в Бахчисарае. Говорят, дымище видели аж с турецкого берега…

*   *   *

30-я и 35-я батареи долгие годы была затаенной гордостью Севастополя.

250 дней обороны города 35-я батарея оставалась для врага неуязвимой.

В ночь на 30 июня 1942 г. на батарее оставалось всего шесть шрапнельных снарядов. Расстреляв весь боезапас воины, по приказу командования, в ночь на 2 июля взорвали батарею. Только к 12-му июля немецким солдатам удалось занять все помещения батареи, но отдельные группы наших бойцов, укрывавшиеся в самых неожиданных местах, продолжали оказывать сопротивление ещё до 17-го июля.

Когда немцы ворвались в Севастополь, командование Приморской армии и Черноморским флотом, укрылось под бетонным массивом 35-й батареи. Следом ринулись грузовики, повозки, все, что могло двигаться на колесах и ногах. Люди верили, что за ними придут корабли и доставят их на Большую Землю – в Новороссийск. Но судьба их была предрешена… Адмирал Октябрьский заявил «не дам больше топить корабли». Командующий Юго-Западным фронтом маршал Буденный подтвердил: «Эвакуации из Крыма не будет».

Генерал Врангель эвакуацию своих войск из Крыма провел так, что не оставил противнику ни одного раненого. Фельдмаршал Манштейн тоже сумел вывезти кораблями свои войска из Крыма в 44-м году. А вот Октябрьский… улетел на самолете. Свои же бойцы стреляли ему вслед, посылая вместе с пулями проклятия.

А ведь люди стояли на обрывах тысячами, вглядывались в ночной горизонт – не мелькнет ли где огонек спасительного корабля…

Район 35-й батареи стал последним рубежом обороны Севастополя, где с яростью обреченных дрались до последнего бойцы Приморской армии, краснофлотцы Черноморского флота. Немецкие врачи, констатировали потом, что смерть некоторых их солдат наступила от того, что было перегрызено горло. Такое было только в сорок первом, под городком Зельва в Западной Белоруссии.

С одним из таких бойцов бывшим старшиной 1 статьи Николаем Букатиным я свел дружбу в Севастополе. Рассказывал он то, что придумать невозможно…

…Остатки Приморской армии были прижаты к высокому каменистому обрыву, под которым пенилось море. Еще с неделю держали они оборону на клочке суши. Окопчики в белом камне удавалось выдалбливать только для стрельбы лежа. Степная трава была выбрита осколками. Самолеты били по кручам обрыва, чтобы рушившиеся глыбы погребали под собой раненых и тех, кто укрывался внизу. Букатин знал, что бомбы, летящие прямо на тебя, неопасны — их пронесет по траектории мимо, — и потому при бомбежках зря не дергался. За год войны в двадцатилетнем парне, которому бы никто не дал младых его лет, выработалось звериное чутье опасности подлинной и мнимой. Именно оно спасло его.

Немецкий пулеметчик развлекался: пристрелял колодец так, что давал подползти, набрать воды, дырявил сначала котелок, а потом голову. Жажда сводила с ума, и Букатин пополз к аэродромному колодцу, пятым или шестым по кровавому следу. Он принес-таки целое сокровище — два литра живой воды.

« Кто сказал, что питьевая вода пресная? — спрашивает меня Букатин. — Сладкая она, понимаешь? Слаще воды нет ничего на свете!».

В полутораста метрах от мушек их винтовок были немцы, и прямо от каблуков матросских ботинок берег отвесно обрывался в море. Их было немало на том последнем рубеже — остатки Приморской армии, — восемь месяцев не сдававших Севастополь. Давно взлетел с Херсонесского аэродрома и ушел на Большую землю последний самолет. Давно опустели бухты и внешний рейд, а они все ждали кораблей. Уверяли друг друга, что нынешней ночью всплывут подводные лодки и заберут, снимут их с адовой кромки…

Вдруг по цепи пролетел слух: наши корабли вернулись в Балаклаву. Ринулись туда, но попали под жестокий минометный обстрел… Кораблей в Балаклаве не было.

— Брали нас в плен в Казачьей бухте. Без патронов… В строй по четыре человека. Погнали через город, шаг в сторону — расстрел на месте. Рядом со мной моряк шел. Бок ободран до белых ребер. Девушка идет с ним, плачет: «Дяденька, дай я тебя перевяжу!». А он ей: «Какой я тебе дяденька! Одногодки мы с тобой».

Шли через Лабораторную балку, аккурат против моего дома, где сейчас живу. Подходит к моряку румын-конвоир. Шасть к нему в противогазную сумку, сало вытащил. Кусанул, а то мыло. Ну, он морячка тут же из автомата…

Ах ты, гадина! Да я ж твою рожу на всю жизнь запомню! Со дна моря достану…

Гнали нас без воды по скалам до Бахчисарая. Затем через Симферополь в Джанкой — в лагерь. Там дизентерия. Кровавый понос. Амба. Загибаюсь. Спасибо, армеец выручил: соль при нем была. Натряс из гильзы пороха, смешал, дал выпить — как рукой сняло.

В Джанкое выбрали всех моряков и отправили в Днепропетровск — в спецтюрьму. Там бандеровцы, сволочи, мордовали: «Если б вы Севастополь двести пятьдесят дён не держали, немцы бы давно большевиков сломали, хорошо бы уже жили!». Матросов они били особенно…

В сорок четвертом повезли в Польшу. Ну, думаю, завезут — хана. В Белоруссии выгрызли в вагоне пол, на шпалы попрыгали — и в лес. Наткнулись на войсковую разведку. А там в армию к Коневу…

Сдержал матрос Букатин все свои страшные клятвы — за Севастополь, за грузина-батарейца, за моряка с ободранными ребрами, за плен. Дрался так, что произвели его в офицеры — младшие лейтенанты.

В штурме подземной твердыни участвовали и итальянские диверсанты из одиозной 10-й флотилии князя Боргезе. Высадившись с моря, они проникли через аварийный выход, он же воздухозаборник, под «массив» и завязали бой в потернах и подземных коридорах.

Жми «Нравится» и получай только лучшие посты в Facebook ↓
Понравилось? Поделись с друзьями:
Загрузка...
Adblock
detector