«Осенью 41-го пришли немцы…»

За две недели до начала Великой Отечественной войны в церкви села Васильевского, превращенной в колхозный склад, утром жители услышали детский плач. Как в закрытом храме оказался ребенок? Прошмыгнул...

За две недели до начала Великой Отечественной войны в церкви села Васильевского, превращенной в колхозный склад, утром жители услышали детский плач. Как в закрытом храме оказался ребенок? Прошмыгнул незаметно, а потом, когда навесили амбарный замок, всю ночь не мог выбраться? Открыли засов. Тут все и объяснилось: из темноты на свет вылетела огромная сова. Это она накануне тайком проникла в церковь и своим похожим на детский плач голосом напугала жителей.

Июнь 1941 г. был богат на аномалии. Куры каждый день несли в два-три раза больше яиц, чем обычно. Грибы, что называется, косой косили! Старики говорили: «Не к добру это! Война будет!» Молодежь отмахивалась: «Какая война? С кем? У нас мирный договор с Германией!»

Скептики призадумались за три дня до начала войны: на деревню обрушились полчища крыс! В подполах, скотных дворах, даже на улицах метались злобные серые создания! От них отбивались кочергами, поленьями, котелками! А 22 июня началось германское вторжение.

О страшных предзнаменованиях, со слов очевидцев, поведала автору заведующая Васильевской сельской библиотекой Л.А. Русакова. Так ли было, на самом деле ? Людмила Аркадьевна уверяет, что именно так! Или народная фантазия, столкнувшись с невиданной по ожесточению и количеству жертв войной, задним числом измыслила эти леденящие душу приметы? Сейчас, наверное, никто уже точно не ответит на данный вопрос.

Но то, что возможно и необходимо – это навеки сохранить свидетельства людей, переживших военное лихолетье. Ибо наша национальная память о Великой Отечественной войне, пожалуй, главной войне за всю русскую историю, должна быть максимально полной. Ведь именно эта память служит всем нам духовной поддержкой в минуту уныния и отчаяния. Основой патриотического воспитания новых поколений. Надеждой на Великое будущее России.

Ниже я привожу записи бесед с рядом очевидцев событий 1941 г., либо их ближайших потомков (дочь, сын). Все, о чем рассказывается, происходило на территории (либо с жителями) Васильевского сельского совета Высоковского (ныне Старицкого) района Калининской (Тверской) области. Главным образом, в октябре – декабре 1941 г.: в период немецкой оккупации.

Маленькое предварительное пояснение. Внимательный читатель обнаружит во всех трех фрагментах устной истории общность ряда черт.

  1. Удивление их авторов от контраста между образом врага, сложившимся под воздействием советской пропаганды: «немцы – нелюди», и реальностью: «немцы – люди, причем часто – добрые».
  2. Стремление объяснить эксцессы со стороны оккупантов вмешательством злобных рыжих финнов, которые, дескать, мстили за советско-финскую войну. О «жестоких финнах» и «хороших немцах» я слышал не только в наших краях, причем, в разных деревнях, но и, скажем, в Рузском районе Московской области от своей деревенской хозяйки Лидии Александровны Разуваевой, пережившей оккупацию (с. Ново-Волково). Действительно ли виноваты в зверствах исключительно «плохие» финны? – Вопрос к военным историкам. Или так, в этническом преломлении («плохие финны» – «хорошие немцы»), трансформировалась в народном сознании двойственность поведения оккупантов («плохое – хорошее») по отношению к местным жителям?
  3. Достаточно спокойное (без надрыва) фиксирование негативных аспектов оккупации. Грабежей: несанкционированных – со стороны голодных солдат и организованных – километровый обоз с награбленным добром в д. Чернево. Угонов односельчан в Германию. Выселений, а порой, поджогов домов – среди лютой зимы! Использования мирных жителей, как живого щита, при атаках на позиции Красной армии. У всех рассказчиков чувствуется скрытое недоумение: вроде бы «хорошие» немцы, а такое сотворили?! Думается, это недоумение объясняется тем, что оккупанты у нас были недолго и не успели по настоящему «развернуться». Моим нынешним землякам просто повезло. Но и это «везение», как увидит читатель, было весьма относительным.

Еще одно наблюдение. Как я мог убедиться, беседуя с очевидцами тех грозных событий, их детьми, внуками и правнуками, народная память на протяжении нескольких поколений необычайно точно сохраняет свидетельства о Великой Отечественной войне. Так потрясла она национальное сознание! Да, очевидцы помнят больше. Причем старшие более подробно, чем тогдашние малыши. Но суть событий, скажем, пребывания немцев в д. Чернево, нынешняя двенадцатилетняя девочка Полина, внучка одной из рассказчиц Т.М. Петуниной, воспроизводит предельно точно.

Потому призываю. Записывайте воспоминания о Великой войне! Непосредственных свидетелей событий. Их потомков. В них – правда о нашей Победе, которую надо сохранить!

И последнее. Автор благодарен работнику местной администрации Валентине Михайловне Дмитриевой и заведующей Васильевской сельской библиотекой Людмиле Аркадьевне Русаковой за помощь в поисках и сканировании фотоиллюстраций.

«Вот такой запомнилась мне война…»

Рассказ Нины Смирновой

Нина Дмитриевна Смирнова (за шустрость прозванная Самолетовой) родилась в 1928 г. в д. Щитниково Высоковского (ныне Старицкого) уезда Тверской губернии. Осенью 1941 г. ей было 13 лет. Вот что она рассказала о своей жизни в оккупации и в эвакуации.

В конце октября 41 г. гляжу я как-то в окно. Смотрю из леса со стороны Волги (там, как мы потом узнали, у немцев была понтонная переправа возле д. Терпилово) идут трое немцев. «Русский солдат есть?» – спрашивают. «Нет» – отвечаю. Ушли. На следующий день уже 6 немцев снова ненадолго зашли в деревню, опять про наших солдат спрашивали. Тогда такая неразбериха была. Только немцы ушли, ночью наши на нескольких грузовиках приехали. Сказали, что в Калинин (теперь Тверь) за горючим их отправили. На следующий день опять наши – двое верхом на лошадях, но тут же ускакали. Следом немцы на телегах, со стороны Терпилова; видно, по понтонному мосту переправились.

Эти уже прочно обосновались. У нас в избе поселилось 6 человек. Спали на полу на соломе. А мы с мамой на печке ночевали. Помню двоих: Зигфрида и Юсупа. (М.б., Иозефа? – М.Г.). Один из Югославии, а другой из Чехословакии. Зигфрид фотографию показывал, на ней двое детей. «Цвай киндер,» – говорит. Ох, как они за своими конями ухаживали! Чистили каждый день, ноги им мыли. Мы за собой так не следили, как они за лошадьми.

Немцы поначалу днем куда-то все уезжали, наверное, на передовую, потом возвращались. Как-то, когда их не было в деревне, из леса выходят двое наших солдат. Говорят, отстали от своей части. Зашли в избу, погрелись, помылись, переобулись. Собрались уходить. Глянь, а тут немцы возвращаются! У одного из солдатиков пилотка на голове зашевелилась – волосы аж дыбом встали! Они сразу в подпол, а шинель за сундук запихнули. Немцы как вошли в избу, шинель-то и увидели. Избу обыскали и в подпол. Вывели наших ребят на улицу. Один шинель надел, а другой, как и пришел, в одной гимнастерке – дрожит. То ли от холода, то ли от страха. У нас во дворе камень большой лежал. Немцы об него винтовки, которые у солдат отобрали, разбили, а самих солдатиков увели по лесной дороге в сторону д. Кознаково. Может, убили, а может, к своему начальству увели. Больше мы их не видели.

Прошло сколько-то времени. Немцы уже все из деревни не уходили. Часовые обязательно оставались. Собрали они как-то жителей, как сейчас помню, 137 человек нас было, и согнали всех в один дом.

(Вот память! Что тогда было, все помню. А сейчас! Очки куда-нибудь положу, а потом целый день найти не могу). Немцы, наверное, боялись партизан, и чтобы народ им не помогал, загнали всех в такой «концлагерь». Ночью мужики сделали подкоп под фундамент. Думали, что если немцы подожгут дом, то кто-то сможет убежать. Правда, днем из дома выпускали. Разрешали сходить домой, скотину покормить.

Немецкая комендатура была в Терпилове. Там же и госпиталь, на краю деревни. В нашем доме тоже потом что-то вроде госпиталя сделали для раненых. А в Терпилове стояли немцы и финны. Финны очень злые были. Приехали как-то к нам в деревню. На телеге кадка. Стали молоко отбирать. А потом один на маму пистолет наставил: «Давай корову!» Так и увели кормилицу. А мама, не побоялась же, пошла в Терпилово в комендатуру на финнов жаловаться. Там ей дали другую корову, бывшую колхозную. Дело в том, что когда фронт приблизился, велели колхозную скотину от немцев на восток угонять, в Горьковскую область. Лошадей успели угнать, а коров нет. Вот колхозных коров по дворам и раздали. Так у многих по две коровы оказалось. Но недолго и эта корова у нас прожила. Мы ее прятали, в лесу пасли. А она как-то из лесу к озерку вышла попить, тут немцы ее и поймали. Мама к офицеру, а тот смеется, на клеймо, которым метили колхозных коров, показывает и говорит: «Матка, корова – коллектив». Дескать, не твоя корова, а колхозная. «Мне, – говорит, – солдат кормить надо». (У немцев переводчик был; а больше знаками объяснялись). А нам с мамой отдали голову коровью, мы из нее холодец варили.

Как-то 15 человек, в основном взрослых мужиков, собрали и погнали в сторону Старицы, сказали, в Германию повезут. Откуда мужики взялись? Многие с трудового фронта. В 41-м сорока-сорокапятилетних мужиков в Красную армию еще не призывали, а направляли рыть окопы против немцев. Но фашисты так быстро наступали, что наши и отойти не успели, так и остались в деревне.

У нас и много дачников в оккупацию попали, в основном, ленинградцев – женщин с детьми. Приехали отдохнуть на лето, а тут война. В Ленинград не пускают. А скоро город вообще в блокаде оказался. Только в 45-м году и смогли домой вернуться. Им, можно сказать, повезло. А то в Ленинграде с голоду бы умерли. Моя соседки, Валентина с сестрой, там чудом выжили, а мать, отца, брата и сестру похоронили.

Из наших, в Германию угнанных, половина ночью в Старице сбежали: в заломках (пещерах, где добывали белый камень) старицких прятались. Немцы туда боялись соваться. Потом они домой вернулись: Василий Тихонов, Ленька Лебедев, еще кто-то. А крестный Иван Евполов, председатель колхоза Иван Виноградов и дядя Сережа через д. Холохольню домой пошли. Ночью в Холохольне в церкви спрятались. А уже декабрь на дворе. Холодно. А они одеты легко. Замерзли. Утром бой начался. Стреляют:, и наши и немцы. Дядя Сережа все-таки решил в храме отсидеться, а другие двое не выдержали холода, выбежали наружу. Их и убило. А дядя Сережа дождался ночи – и домой. Убитых потом в деревню привезли, похоронили на кладбище. Это уже когда немцы ушли. А с теми, которых в Германию, угнали, никто не знает, что стало…

Наши в конце декабря вернулись. Наступали со стороны Трехдубья, Васильевского. В общем, от Калинина шли с боями. Нас всех, как я говорила, немцы согнали в один дом. Напротив него ихние минометы как раз стояли. А тут наши подходят. Мы боялись: начнут бить по минометам и в наш дом ненароком попадут. Но обошлось. Только один снаряд рядом с домом разорвался и только одного человека, Кольку Панова, ранило. Разведка, наверное, наша хорошо сработала: доложила начальству, в каком доме нас заперли.

За деревню 4 дня бои шли. Потом уже наших убитых бойцов собрали и похоронили в братской могиле – около 500 человек оказалось.

А пока шло сраженье, немцы каждый день после боя заставляли нас собирать своих убитых и сносить в подвал сгоревшего дома. Но наши, наконец, одолели. Немцы отступили в сторону Терпилова. Часть своих мертвецов увезли на телегах. А других, которых мы в подвал снесли, сожгли. Перед уходом они один дом подожгли, чтобы дымовую завесу сделать. Потом мы еще 6 убитых фрицев нашли и в силосной яме похоронили.

Освободили нас 29 декабря 1941 г. Пока еще живы были бывшие в оккупации, мы каждый год этот день как большой праздник справляли. А сейчас, кроме меня, никого уж и не осталось.

Только нас освободили, как в 1942 г. всю молодежь из района отправили в г. Молотов (теперь Пермь). Наверное, наши власти боялись: вдруг немцы вернутся и угонят всех в Германию. Ведь их только в 1943 г. из Ржева выбили. Да и народу на заводах не хватало: мужики, почитай, все в армии были. Отправляли нас в товарных вагонах из Высокого. Стали мы работать в Молотове на заводе им. Дзержинского. Наших было всего 31 человек: 30 из соседнего села Васильевского, до я одна из Щитникова. Через две недели решили мы, самые рисковые, домой бежать. Надела я на себя три платья, чемодан с вещами с третьего этажа общежития сбросила, чтобы вахтерша не догадалась, что убегаю. Всего нас 6 человек утекало. Через р. Каму на лодке нас перевезли. Сказали перевозчику: «Домой едем». На полустанке, где уголь грузили, попросились мы в вагон с углем. Поехали. Потом спрашиваем: «Куда поезд идет?» Оказалось, не в ту сторону. Слезли, черные все, как негры. Пошли пешком в сторону дома. На огородах сорвем что-нибудь, тем и питались. Помню, проходили Ярославль, Рыбинск, Тутаев. На какой-то станции четверых из нас задержали, и меня тоже. Сказали: «Будете работать, картошки дадим». А работа такая: песок из реки вымывали, а мы его лопатами подальше от берега отбрасывали, чтобы назад не пополз. Проработали мы немного. Подкопили хлеба, который нам выдавали, и опять удрали. Смешались с толпой беженцев, возвращавшихся домой в освобожденные от немцев районы. У тех подводы были. Так потихоньку мы и до своих деревень добрались. Хотели нас сначала назад отправить. Тогда мы в лес убежали. Спрятались там и все в бинокль смотрим, нет ли облавы? Наконец, сжалились над нами, разрешили остаться дома. Спасибо председателю сельсовета. Круглов его звали. А как потом в колхозе жили, о том Вам Валентина Платонова, соседка моя, уже рассказала. Да, еще одно.

Не так давно приезжал из Германии один немец. В войну он в наших краях воевал.

А в нашей избе, где маленький госпиталь был, раны залечивал. Вот такой запомнилась мне война.

22 апреля 2018 г.

Жми «Нравится» и получай только лучшие посты в Facebook ↓
Понравилось? Поделись с друзьями:
Загрузка...
Adblock
detector