Верочка. Андрей Богословский

Все мы, пришедшие в школу после каникул и уже третий год встречающие друг друга вновь, мгновенно распались на группки и завели обычные беседы о рыбалках, пионерских лагерях —...

Все мы, пришедшие в школу после каникул и уже третий год встречающие друг друга вновь, мгновенно распались на группки и завели обычные беседы о рыбалках, пионерских лагерях — одним словом, обо всем том, о чем говорят девятилетние создания после трехмесячной разлуки. Она одна не участвовала во всеобщем  оживлении. Новенькая. В первое время мы ее вроде бы даже и не заметили — так тихо и смиренно она стояла у стены, хотя внешность ее была примечательной: невысокая девочка, болезненно-рыхло-толстая, бледная-бледная, так что все жилки голубели под кожей. Лицо у нее было некрасивым, одутловатым и с какими-то очень неприятными бородавками на щеках. Но самыми странными, необычными были у нее глаза: совершенно белые. Я более никогда не видел таких глаз, да думаю, что и вообще таких больше в природе не встречалось. Стояла она тихонько, дышала часто и коротко и как-то очень смешно сложила на груди толстые коротенькие ручки, соединив ладони, будто молилась. Вся фигура ее казалась расплывчатой, неопределенной, беззащитной, и в этой беззащитности — страшно уязвимой для наших по-детски злых наскоков. Были мы еще в том возрасте, когда категории добра и зла только смутно начинают маячить перед человеческим разумом и человек еще может быть одновременно и безгранично добр и зол до жестокости, не совсем осознавая обе крайности.

Заметив новенькую, мы окружили ее. По какому-то невероятному закону вселенной новенькие всегда таят в себе прелесть, жажду познакомиться с ними, общаться, но одновременно с тем одинокостью своей и чуждостью пока для всех предоставляют возможность самоутвердиться на них, почувствовать себя сильным и безжалостным. Видно, этот инстинкт, эта боязнь чужака сидит в нас еще со времен первобытного, животного стада.

—  Ты кто? — надменно спросила ее наша классная красавица Ира Мещерская,  недобро оглядывая  новенькую  из-под  чудных  сомкнутых  бровей.

—  Я     девочка,— тихо-тихо    ответила   та   каким-то   замогильным   голосом, испуганно тараща на нас свои белые глаза.

—  Видим,  что  не мальчик,— усмехнулась Ира.— Как тебя  зовут?

—  Верочка,— еще  тише,  совсем  еле  слышно   проговорила  новенькая’ Мальчишки  да даже  и девочки  засмеялись.  Я сам  помню,  что мне  было страшно  смешно:  Верочка!  Учимся    в  третьем  классе,   вес    повырастали,  а она — Верочка. Ха-ха! Девочка Верочка!

—  Меня, например, зовут Ирина Александровна,— веско и презрительно кинула Ира. — А ты?

—  А   меня   Сергей    Сергеевич! — захохотал   наш румяный    и    хулиганистый    Губенко    и    показал    ей язык.— Верочка!

—  Она в  бога верит! — воскликнул  маленький загорелый   Краснощекое    в    очках.— Гляньте,  как  она руки сложила. Она молится!

—  Ты     веришь    в    бога? — изумилась    отличница Бескудина.— Да    как   ты…  как ты можешь? Ты пионерка?  Или  ты  октябрятка?  Кто  ты  такая? —  Голос ее звенел металлом.— Кто ты такая?..

У новенькой девочки задергались губы, мелко-мелко затряслись бледные щеки, а руки она быстро опустила и странно растопырила и тут сразу стала похожа на тучную лягушку.

—  А   что   это   у   тебя такое? — совсем брезгливо спросила  Ира  Мещерская     и  с  гримасой    на  лице ткнула   пальчиком   куда-то   новенькой   в   щеку.— Что это  такое,  эти,  такие…— Ира морщила  носик.

—  А   это   бородавки! — рявкнул    веселый   Губенко.— У нее вся рожа в  бородавках!  Бородавка!  Бородавка!

Толстая девочка начала тихо плакать, и это сейчас же раздразнило нас всех. Все мы стали прыгать вокруг нее, кривляться, корчить рожи и вопить: «Бородавка! Бородавка!» Так потом это прозвище и приклеилось к ней — Бородавка. Да еще и Жабой ее называли иногда. А тогда она все стояла и тихо плакала. А потом вдруг белые глаза ее закатились, она дернулась несколько раз и мягко, боком упала на пол. Смех наш и возбужденные движения разом прекратились. Мы сгрудились вокруг новенькой и смотрели на нее жадно и без всякого сострадания.

Появилась наша учительница Мария, Васильевна, накричала на нас, отвела очнувшуюся новенькую в медпункт. Потом нам объяснила, что девочку зовут Вера, фамилия у нее Батистова, что она очень болела и пропустила два года школы, но занималась дома и теперь вот пришла в наш класс.

—  Законов она  наших школьных  не знает,— говорила нам Мария Васильевна.— Она даже не была в октябрятах.  Все,  что вы  узнали  за два года занятий в школе, она учила сама, дома.  Помните это  и старайтесь ей  во всем помогать, помогите ей освоиться,  подружиться  с  вами.   А  еще  помните,  что  Вера Батистова очень, очень сильно была больна, и даже теперь    ей   нельзя    волноваться,    нельзя  резко двигаться…— Мария    Васильевна    оглядела    нас    внимательными  печальными  глазами  из-за толстых стекол очков — И зачем я вам это говорю? — тихо пробормотала она самой себе.— Вы же еще дети…

— 2 —

Так поселилось у нас в классе это существо, эта Верочка Батистова. Сидела она за партой одна — никто не хотел с ней сидеть,— молча и внимательно пучила глаза на учительницу. Ее поначалу не спрашивали, а мы Верочку избегали, и потому голос ее запомнился лишь тихим-тихим, звучащим словно из какого-то подвала. Приходила она в школу сама, одна, благо все мы жили в стоящих прямо возле школы домах, а вот после уроков часто ее встречала мать. Мать была тоже рыхлой, бледной женщиной в смешных, неловких платьях, с беленькими кудельками на лбу и вечно в дурацких, прямо вызывающе дурацких шляпках. Иногда, впрочем, за ней заходила и какая-то высокая костлявая женщина неопределенных лет, в очках и с лошадиными зубами. Бородавка и перед матерью и перед теткой делала что-то вроде книксена и покорно шагала рядом, нелепо переваливаясь, сбиваясь с шага, как ходят все люди, непривычные к пешим прогулкам и потому не имеющие своей ровной походки.

У нас у всех были свои заботы, работы, увлечения, развлечения. Мальчишки играли в футбол, гоняли на велосипедах, дрались и так далее. Девочки тоже жили какой-то там своей жизнью с куклами, перешептываниями, ужимками. Все мы встречались в классе, о чем-то говорили, спорили, ссорились, дружили, заглядывали друг к другу в гости, на дни рождения… Чем и как жила новенькая, было секретом. Вот выходила она молча из школы и шла молча домой, а что уж там потом, там, на четвертом этаже четвертого подъезда дома номер пятнадцать, неизвестно, да, честно сказать, никто и не стремился проникнуть в ход ее жизни, узнать хоть какие-то подробности.

Лишь через месяц Бородавку осмелились спросить по арифметике. Весь этот месяц Мария Васильевна относилась к ней с подчеркнутым вниманием, ласково оглаживала ее взглядом из-под очков, улыбалась ей. И, наконец, пришло время — спросила о чем-то, вызвала к доске. Что тут началось! Задергалась Верочка Батистова, закатила глаза, затряслась, и слезы потоком побежали по ее лицу, а дышала она с болезненным шумом. Раздражающую картину она являла для нас — здоровых, румяных, закаленных в словесных и кулачных стычках. Гогот и хохот поднялись!

—  Ну что,  что  я тебе сказала? — плачуще умоляла  Мария  Васильевна,  сама   растерянная,    расстроенная.— Ну,  Верочка,  ну,  милая  моя, успокойся,  не плачь. Я ведь ничего, ничего такого…

Истеричную Верочку-Бородавку отправили домой к толстой мамане и тетке с лошадиными зубами. Мария Васильевна была подавлена и рассеянна. После уроков Губенко безапелляционно заявил:

—  Психованная она. Дура. Из сумасшедшего дома.

—  Да, она очень  неуравновешенная,— с фарисейской печалью проговорила Ира Мещерская, опуская длиннейшие    ресницы.— Крайне    неуравновешенная ученица.

—  Что   вы   хотите?  —  жестко  молвила   отличница Бескудина.— Она  ведь  даже  не  октябрятка.

—  Надо ее…— заметил Губенко, показывая кулак, но успеха не имел.

А на следующее утро Верочка эта всех нас ошарашила. Когда мы собрались в классе, прозвенел звонок и все уже сели, она осталась стоять.

—  Что тебе,  Вера? — спросила  Мария   Васильевна не   без  некоторого  испуга.— Что  случилось?

—  Я хочу попросить прощения,— сказала та вдруг, и  сам звук ее голоса в тишине  потряс  нас. Так мы привыкли, что вроде как и нету у нее голоса, а тут внезапно   появился,   правда,   тихий,   хилый,   пыльный какой-то, но есть! — Я вела вчера себя дурно,— продолжала наша Бородавка с видимым трудом,  часто дыша.— Мой  поступок  может  оправдать  только  огромное     волнение,   ибо  мне   впервые     предложили выйти к доске и отвечать выученный урок из арифметики.  И  потому я  приношу глубокие извинения всему  классу и  вам, Мария  Васильевна,  как педагогу…

Она таращила белые глаза, тяжело дышала, и видно было, что мучилась. Все мы сидели тихо, настороженно.

—  Это…  Ну,  конечно! — как-то деланно заговорила Мария Васильевна.— Ты садись, садись!..  Кто же тебя   обвиняет?   Никто!    Нам   вполне   понятно   твое волнение… да… Первый раз, конечно… А что сегодня  ты  приготовила?..  Вот,     скажем,  по  литературе…

— Все, — тихо    сказала     Бородавка. — Некрасова…

—  Ну прочти  нам,— улыбнулась учительница.

Бородавка неловко вышла к доске, привычно сложила толстые ручки, будто молясь, завела белые глаза и тихим, но каким-то священно-тихим голосом весь урок читала нам стихи Некрасова. Ей-богу, хорошо она тогда читала! Все мы сидели не дыша и слушали — почти все в первый раз — некрасовские строки о декабристских женах, о плачущей Саше и железной дороге. По программе мы это еще не проходили. Нашим кумиром был пока дед Мазай с зайцами. Наконец, вместе со звонком она закончила и опустила ручки, оттопырив их смешно, но никто не засмеялся.

—  Хорошо,  Верочка,— медленно  произнесла   Мария Васильевна, влажно посверкивая глазами из-под очков.— Молодец,   молодец,   девочка.   Ставлю  тебе пять.  Пять с  плюсом!.. Некрасов…— Она  не договорила,  покачала  головой  и  вышла  из  класса.

Реакция   наша   была,   правда,   осторожной.

—  Ну ты даешь! — выговорил  Губенко, как-то покрутив пальцами.

—  Да, стихи она читать может,— сказала Ира Мещерская,  вроде ни к  кому не обращаясь, но таким тоном, словно  ничего, кроме чтения стихов, бедная Батистова делать не могла вообще.

—   Если   делать   нечего,   почему   стишки   не   выучить?— криво усмехнулся желчный Краснощекое.— Вали, учи стишки, чего там. Плюс заработаешь.

Бородавка обвела всех выпуклыми глазами и тут заплакала, просто слезы заструились у нее по лицу, а губы вновь задрожали. Она тяжело дошла до своей пустой парты, тяжело села и спрятала лицо в руках. Все равнодушно (или делали вид, что равнодушно) отстранились, отошли от .нее, лишь я чуть замешкался и разобрал сквозь ее почти неслышные всхлипывания что-то вроде тоненького: «О-о-ой… жи-изнь моя…» И тут-то мне впервые ее стало жалко. Нет, нет, всем мальчишечьим своим нутром, всем нашим общественным и домашним воспитанием я знал, что плакать плохо, гадко, что это слабость даже для девчонок мерзкая, и никогда я плакальщиков не жалел, но тут почему-то пожалел, и кольнуло что-то меня. Я тоже отошел от нее, но все стояли перед глазами ее вздрагивающие плечи под коричневым платьем, сосисочные пальчики, закрывающие лицо, жиденькие бесцветные волосики…

А Бородавка продолжала нас все удивлять. По арифметике задачки она решала с уравнениями, о каких мы вообще слыхом не слыхивали, писала грамотней всех, бормотала уйму стихов… Но вот глаза эти ее белые, зажатость, странный испуг и частые беспричинные слезы делали ее нам чужой, странно-неприятной, словно не из нашего мира вовсе, не из этой жизни. Мы шли на экскурсии в Нескучный сад собирать золотые листья осени — Бородавка не шла по причине нездоровья. Мы играли в салочки — она нет. Мы резвились на уроках физкультуры, а она была освобождена и все уроки просиживала бог знает где, видно, спрятавшись в темном уголке школы, сжавшись, сложив ручки на груди и пуская тихие слезы… И вечно маменька, либо тетка с зубами, книксен и домой — нелепо, как утица, скособочившись… Но что-то такое похожее на жалость к ней, пожалуй, уже поселилось во мне. Не знаю, было ли это у меня как-то выражено, но Верочка Батистова что-то заметила. Однажды после уроков она сама подошла, чего прежде с ней не случалось, и, ласково посмотрев на меня лягушачьими своими глазами, тихо сказала:

—  Ты    бы    мог   проводить   меня   до дома? Мама сегодня   на    работе    задерживается,   и   Дуся   тоже. Может  у меня  быть  к  тебе  такая  просьба?

—  А-а-а?..— совсем  растерялся  я   и  даже,  кажется, испугался.— А почему это я?

—  Видишь    ли…— И    что-то    похожее   на    улыбку мелькнуло    на    ее   тонких,    бесцветных    губах.— Ты единственный в классе, кто ни разу не назвал меня Бородавкой. Или Жабой. Ты вообще надо мной никогда не издеваешься. Спасибо тебе.

—  Ну, я  это…— засмущался   я   вконец.— Ну,   провожу…

И вышли мы вместе с Бородавкой. Только-только выпал первый снежок. Школьный двор был беловато-сероватым, лужи уже покрылись тонюсенькими корочками льда, а в сухом бензинном воздухе появились первые морозные иголки. На Верочке красовалось нелепое, ужасное какое-то, розовое пальто, и идти мне с ней было тогда, честно говоря, стыдно. Я краснел. Губенко и Краснощеков с испугом смотрели на наш дуэт и выразительно покрути, ли пальцами у виска, состроив рожи. Девочки сбились в группку и насмешливо зашушукались. А мадемуазель Батистова, словно не замечая этого ничего, неловко шла рядом со мной.

—  Мне как-то страшно одной бывает,— тихо говорила она.— Тебе так не бывает?

—  Нет, — деревянно шел  и  отвечал  я,  проклиная себя за то, что дал себя сбить с толку.

—  А   мне   бывает.   Впрочем,   мужчина   и   должен быть    бесстрашен,    как   сказочный  герой. Мужчина, мальчик  создан  для  того,  чтобы  сражаться  с трудностями. Ведь верно, Алеша?

Жми «Нравится» и получай только лучшие посты в Facebook ↓
Загрузка...
Понравилось? Поделись с друзьями:
Загрузка...